Фрау Нойштадтер с детства внушала сыну Хельмуту мысль о том, что он необыкновенный ребенок. Она любила рассказывать ему «страшную тайну» о его появлении на свет: младенцем его якобы нашли на крыльце дома завернутым в пеленку «с выши­той короной и аристократическими инициала­ми». Конечно, все это было выдумкой, вариаци­ей на тему приносящего детей аиста. Хельмут появился на свет 31 октября 1920 года в Бер­лине, в обеспеченной еврейской семье: его ро­дители, Макс и Клара Нойштадтеры, владе­ли фабрикой по изготовлению пуговиц, жили в просторной квартире, держали прислугу и шофера. Хельмут вспоминал, что в детстве ви­дел окружающий мир только через окно авто­мобиля. С матерью, баловавшей своего поздне­го ребенка, мальчик был очень близок. Клара Нойштадтер, умная, образованная и незави­симая женщина, весьма сильно повлияла на формирование у сына идеала женщины. Не меньше, чем старший брат Ханс, сьн фрау Ной­штадтер от первого брака. Ханс тайком от матери брал сводного брата на прогулки по вечер­нему городу и показывал ему уличных женщин. Позднее Хельмут признавался, что экскурсии по кварталам красных фонарей оказали на его восприятие женщины не меньшее влияние, чем вид богатых и ухоженных дам на модных ку­рортах и в дорогих ресторанах, где он проводил много времени вместе с родителями.

Учился Хельмут неохотно, отчаянно прогули­вал занятия в школе при американской миссии, куда его определила мать. Единственный урок, который он старался не пропускать, была лите­ратура. Читать он обожал. Его любимым немец­ким писателем был Стефан Цвейг. По-английс­ки же Хельмут хотя и читал свободно, но ничего серьезнее модных американских журналов, ко­торые в изобилии выписывала фрау Нойштад­тер, не признавал.

Фотографией Хельмут увлекся назло отцу. Ему захотелось поснимать отцовским фотоаппаратом. «Это был волшебной красоты Kodak. Большая раздвижная камера, обтянутая кожей и снабженная оптическим экспонометром. Там, в отверстии, сверкал голубой огонек...» - вспо­минал он. Отец камеру никому не доверял, даже сыну, и 12-летний Хельмут, сэкономив карман­ные деньги, купил себе фотоаппарат сам. После чего заявил отцу, что будет делать карьеру в фо­тографии и непременно прославится. Он быстро познакомился с несколькими фоторепорте­рами и стал пропадать в редакциях. Отец был в шоке: «Мой мальчик, ты окончишь свои дни в выгребной яме, - говорил он сыну. - Ты дума­ешь только о девках и фотографиях».

Старший Нойштадтер видел сына успешно продолжающим фамильное пуговичное дело. Он был уверен, что этому не помешает ни при­ход к власти Гитлера, ни принятые законы о расовой чистоте. Когда-то воевавший в гер­манской армии, а теперь занимавший солид­ное положение в обществе, отец Хельмута был поборником всего немецкого - вплоть до того, что он запрещал семье разговаривать дома на идиш. Он, вспоминал Хельмут, был настолько самонадеян, что перевел сына в гимназию, где царили нацистские идеи. Мать оказалась прак­тичнее: как большинство немецких евреев в те годы, она понимала, что сыну нужно получить профессию, которая сможет его прокормить в случае эмиграции. Она устроила его учени­ком к известной берлинской фотохудожнице Иве (Эльза Симон). Успехи парня были столь значительны, что наставница в скором време­ни не только отменила для него плату за учебу, но и назначила его своим помощником с соответствующим жалованьем.

Если бы не нацисты, - писал позднее Ньютон в своей «Автобиографии», - отец настоял бы на том, чтобы я стал коммерсантом, хотя способностей к этому у меня было не боль­ше, чем у Ханса. Рано или поздно я бы прос­то сбежал и разбил сердце моему отцу. Гитлер сделал это за меня». В 1938 году Макс Нойш­тадтер был отстранен от руководства фабрикой и заменен на «арийца», а вскоре арестован и отправлен в концлагерь. «Мать позвони­ла на курсы фотографии, которые я посещал, она была совершенно расстроена и напуга­на, - вспоминал Ньютон. - «Хельмут, не возвра­щайся домой. Твой отец уехал в командиров­ку, а тебя ищут», - услышал я. Это был шифр, которым пользовались в то время, чтобы сооб­щить, что человека забрали в концлагерь. Пос­ле лекции мне все-таки пришлось пробраться домой: у меня в кармане оставалась только ме­лочь для поездки на автобусе. Я взял самые не­обходимые вещи, мать дала мне немного денег, и я тайком ушел из дому».

Некоторое время он прятался у двоюродно­го брата, активиста НСДАП, но потом пришлось ночевать даже на улице. В конце концов мате­ри Хельмута удалось добиться того, что ее мужа выпустили из лагеря и разрешили семье поки­нуть Германию. Брат Ханс уже давно жил за границей, родители собрались ехать в Южную Америку, Хельмут же сначала перебрался в ита­льянский город Триест, откуда отправился па­роходом в Сингапур, бывший в то время анг­лийской колонией.

Молодому фотографу, хорошо говоряще­му на английском, почти сразу удалось устроиться на работу в отдел светской хрони­ки газеты Singapore Straits Times. Однако из-за робости, которую он испытывал на светских ве­черинках, Хельмут провалил первое же редак­ционное задание и оказался на улице букваль­но без гроша в кармане. Приютил его новый приятель, с которым они вместе плыли на корабле. Жили в тесноте, питались в дешевых местных забегаловках, куда другие европейцы даже боялись заходить.

Почти отчаявшегося Хельмута спасла доволь­но известная в Сингапуре мадам Жозетта Фабьен. Эта немолодая дама работала в комиссии по устройству иммигрантов и заприметила сим­патичного молодого человека, когда Хельмут только сошел с трапа корабля. Приглашение на ланч от Жозетты и последовавшее за ним пред­ложение переехать к ней жить Хельмута не сму­тили - ему всегда нравились зрелые женщины. К тому же мадам Фабьен приняла деятельное участие в его судьбе: помогла открыть маленькую фотостудию и регулярно выводила в свет. Все вокруг осуждали молодого альфонса, но го­раздо более неприятным для него оказалось то, что в этом расслабленном существовании он почти забыл о своем страстном желании стать знаменитым фотографом. К счастью, эта связь начала тяготить Хельмута.

В один из дней 1940 года молодому иммигран­ту вручили уведомление о том, что он будет вы­слан: шла война, и немецких евреев на острове стали рассматривать как «пятую колонну». Вмес­те с другими «немцами» его посадили на корабль и отправили в Австралию, где путешественников ждал лагерь для интернированных. Негодный для тяжелой физической работы, Хельмут вы­звался чистить туалеты, это занятие отнимало совсем немного времени, хотя и тяготило своей бессмысленностью. К тому же этот «самец» - так юный Нойштадтер сам себя называл - оказался начисто лишенным женского общества. Вскоре власти страны решили, что интернированных вполне можно использовать на благо австралий­ской экономики - так Хельмут попал на сбор пер­сиков для консервного завода. Спасаясь от ядо­витых змей, работники спали в цеху, несколько раз на них нападали грабители, но все это ни в какое сравнение не шло с лагерем. Возвращать­ся туда никому не хотелось, поэтому после окон­чания сезона сбора персиков оставался один вы­ход - пойти в австралийскую армию.

Поначалу вся служ­ба состояла в том, чтобы отмечаться по утрам на переклич­ке, остальное время Хельмут предавал­ся плотским утехам с местными красот­ками, наверстывая упущенное в ла­гере. Вскоре ему пришлось сесть за руль автомобиля и возить офицера, который, отправляясь на танцы, пре­дупреждал молодого водителя, чтобы тот не те­рял времени и тоже присмотрел себе хорошень­кую девушку. Беззаботное время кончилось, когда Хельмута вместе с другими солдатами от­правили сначала чернорабочими на железную дорогу, а затем - на сахарный и цементный за­воды. В 1946 году он наконец-то смог демоби­лизоваться и получить долгожданный паспорт. Тогда-то ему в голову пришла идея поменять фа­милию: «Я поклялся никогда больше не думать о себе как о Нойштадтере. Хотя некоторые люди подозревали, что моя настоящая фамилия зву­чала иначе, я с большим успехом убедил весь мир, что меня зовут Хельмут Ньютон».

Хельмут остался в Мельбурне, несмотря на то, что мать и брат настойчиво звали его к себе в Аргентину: он любил Австралию. На этом счастливом для него континенте он встре­тил свою единственную настоящую любовь. Молодую театральную актрису Джун Браун привела в его маленькую студию подружка, ко­торая работала у Хельмута ассистентом: Джун хотела подзаработать денег, позируя фотогра­фу. С этой женщиной Хельмут, по собственному признанию, словно попал в другое измерение: она давала ему то ощущение полета, которое не­обходимо для творчества. «Когда он делал мне предложение, - вспоминала Джун, - то заме­тил, что я всегда буду его второй любовью, пото­му что свою первую любовь - фотографию - он никогда не бросит». Жена безропотно приняла это условие и стоически переносила отсутствие денег в семье. Экономя деньги на ассистентке, Хельмут брал Джун на все съемки, она прини­мала посетителей в фотомастерской мужа, про­являла снимки. В конце концов, расставшись со сценой, она сама стала фотографом, взяв себе псевдоним Алиса Спрингс.

В Австралии сбылась давняя мечта Хельмута - он стал сотрудничать с местным приложением к английскому Vogue, и достаточно ус­пешно, в особенности потому, что конкуренции среди модных фотографов здесь почти не было. В 1957 году он получил наконец приглашение поработать в Лондоне. Однако карьера в Анг­лии не задалась с самого начала. Бегая по горо­ду и пытаясь снимать моделей в самых разных местах, Хельмут всякий раз выходил за рам­ки приличий, установленных англичанами для модного фотографа. Так, сфо­тографировав женщину, прислонившуюся к фонарному столбу, он услышал от редак­тора язвительное замечание насчет того, что приличных леди нельзя застать в подоб­ной позе. В семье по-прежне­му не было денег, жили в де­шевых квартирках. Чтобы заработать на жизнь, Ньютон снимал незатейливую рекла­му и делал визитные карточки для проституток. Поняв, что окончательно теряет себя, он объявил жене, что они поки­дают Лондон и уезжают в Па­риж. В редакции Vogue не воз­ражали и отпустили его до окончания срока контракта.

В Париже Ньютон нашел то, что как фотогра­фу нужно было ему в первую очередь: очарование повседневной жизни, в которую он бросился с головой. Он считал, что любая фран­цуженка достойна попасть на обложку журнала, и подчеркивал, что мода у этих женщин в крови. Первые неудачи во французских журналах и да­же откровенные насмешки над «провинциалом» ни капли не смутили Ньютона. Он настойчиво ходил по редакциям и буквально засыпал их сво­ими снимками, получив прозвище «пронырли­вый Хельмут». В конце концов он получил рабо­ту в знаменитом в конце 50-х Jardin des Modes. Мастерской для Ньютона, подобно его кумиру, легендарному фотографу Брассаи, стали улицы любимого Парижа, туда он выводил своих моде­лей и с тех пор решительно не признавал съемок в студии. «Женщина живет не напротив фона из белого картона, - заявлял Ньютон. - Она живет в доме, в машине, на улице».

«Желание стать известным сжигало меня из­нутри», - признавался Ньютон позднее. Ближай­шей целью фотографа был французский Vogue, работу в котором он наконец получил в 1961 году. Правда, издателей смущала откровенная эротика, которой были пронизаны все работы фотографа. Алекс Либерман, креативный ди­ректор американской редакции, который впос­ледствии стал большим другом Хельмута, по­началу даже предупреждал коллег, чтобы они были поосторожнее с публикацией его снимков. Идеи Ньютона и их воплощение вообще часто шокировали заказчиков, поэтому он стал прибегать к хитрости. Напри­мер, получив задание от престижного французского журнала Realite на съем­ки знаменитого отеля «Вилла д'Эсте» на озере Комо в Италии, он, как всегда, сделал две серии фотографий: одну, от­носительно строгую, - для публикации, другую, фривольную, - для себя. Вторая впоследствии вошла в книгу Ньюто­на, что привело в ярость дирекцию гос­тиницы, которая, однако, по прошест­вии времени не могла не признать, что снимки замечательные. Среди возму­щавшихся творчеством Ньютона были и феминистки, которые, как ни стран­но, упрекали его в женоненавистничес­тве. На что тот отвечал: «Неужели я стал бы тра­тить свою жизнь на съемки того, что терпеть не могу? На моих фотографиях женщины выглядят могущественными, они источают огромную сек­суальную энергию, которая завоевывает муж­чин. У меня победу празднуют женщины, а муж­чины - просто их аксессуары, рабы. Я все-таки думаю, что я феминист».

Революционные идеи французского журна­ла прекрасно совпадали с мироощущением Ньютона. «Нас пускали рыскать по парижским улицам, как свору диких собак, чтобы мы прино­сили самые скандальные фотографии, опублико­вать которые хватит смелости только у редакто­ров французского Vogue», - вспоминал Ньютон. С начала 70-х годов он начал успешно работать и для американской редакции этого издания, и по заданиям других известных журналов, таких как Harper's Bazaar, Queen, Elle, Vanity Fair, постоянно путешествуя между Парижем, Мила­ном, Нью-Йорком и Берлином. Он мог не спать неделю, снимая очередную коллекцию, а едва оп­равившись после перенесенного инсульта, пригласил в палату клиники модель и нетвердой еще рукой принялся ее фотографировать.

Ньютон фонтанировал идеями, которые, впрочем, всегда тщательно обдумывал и стремился воплотить, какими бы сложными они ни были. На одной из его фотографий самолет преследовал бегущую девушку. Это был сни­мок в духе Хичкока, обыгрывающий сцену из его фильма «Норд-норд-вест». Ньютон неизмен­но черпал темы из современной культуры, безо­шибочно определяя, какие явления станут зна­ковыми для человека XX века.

В 1975 году Ньютон по заказу французского Vogue делал серию снимков в замке Арканжюс под Биаррицем во Франции. Привлеченный не­обычайно умными глазами своей модели, он развернул ее и заставил обнажить спину и бо­лее деликатную часть тела. Получившаяся фо­тография повергла ревнителей нравственности в шок: они никак не предполагали, что и к обна­женному телу можно применить эпитет «умное».

В 70-е годы окончательно сложился стиль Ньютона: эротика без малейшего намека на пош­лость, абсолютное равновесие чувственности и разума. Сам мастер подчеркивал, что «сексу­альность - это интеллект, она связана с головой», а женщины на его фотографиях выглядят зре­лыми, умными, осознанно привлекательными. Ньютона притягивали именно сильные женщи­ны, недаром среди его моделей были почти все знаковые фигуры времени, в том числе и Маргарет Тэтчер, Элизабет Тейлор, Лени Рифеншталь, Мадонна. Ни капли пиетета перед этими «икона­ми» Ньютон не испытывал: «Для меня фотогра­фия - это процесс совращения, - признавался он. - Какой бы властью ни обладал человек, в мо­мент фотосъемки он принадлежит мне целиком. Не всем фотографам удается совратить моделей, у моей жены и у многих других это не получает­ся. Они - честные фотографы, а я - нечестный». Делая в 1991 году снимки Маргарет Тэтчер, ко­торая, по его словам, «завораживала» («женщина во власти невероятно притягательна», говорил он), Ньютон сумел заставить «железную леди» по­казать, насколько она сексуальна. Во время фотосъемки премьер-министр старалась придать своему лицу нарочито мягкое выражение, но Ньютон подловил момент, когда она расслаби­лась и стала самой собой. В результате та самая фотография Тэтчер - с «украденным» стальным выражением лица - приобрела наибольшую из­вестность и является, вероятно, самым правди­вым из всех ее портретов. А в 2000 году Ньютон по заданию Vanity Fair снимал Лени Рифеншталь, и никто, включая Джун, не понимал, как он может работать с этой «подстилкой германского рейха» - так прозвали Лени в Берлине за ее доку­ментальные фильмы о Гитлере. Девяностодевя­тилетняя дама потребовала от фотографа одно­го: поклясться, что он больше никогда и нигде не назовет ее нацисткой. Ньютон, столько на­терпевшийся за свою жизнь от нацистов, согла­сился. Во-первых, он высоко ценил талант этой женщины, а во-вторых... «Что я мог поделать? - вспоминал он. - Я старая проститутка, поэтому думал только о фотографиях, которые надеял­ся отснять в тот же день, а для этого я мог пообещать даже жениться на ней». Это был подход на­стоящего большого художника.

Что я могу рассказать о своих послед­них двадцати годах? Что я встретил ог­ромное количество скучных голливудских кра­соток, что заработал кучу денег и летаю только первым классом. Больше ничего». И это - о на­сыщенном работой и впечатлениями времени! Ньютон, прославившийся на весь мир и полу­чивший несколько высоких наград, спокойно относился к своей известности, подчеркивая, что фотографирует только для себя. Однако уже в преклонном возрасте задумал основать «Фонд Хельмута Ньютона», отремонтировал на собс­твенные деньги здание в Берлине и передал в дар родному городу свой огромный архив - фотографии, наброски, записные книжки.

И все же открытия своего фонда-музея зна­менитый фотограф так и не увидел: 26 января 2004 года в Лос-Анджелесе прямо за рулем авто­мобиля у него случился инфаркт. Прах Ньютона был перевезен из Америки в Берлин и захоро­нен на кладбище Фриденау.

Как и большинство всемирно известных фото­графов, Ньютон прожил долгую жизнь - 83 года. Этот феномен долгожительства мэтров фотогра­фии он объяснял так: «Когда ты сталкиваешься с чем-то очень неприятным, фотокамера обра­зует нечто вроде барьера между мной и реальной жизнью». Впрочем, с неприятным он сталкивал­ся редко: «Если бы я не любил женщин, то с какой стати я стал бы проводить в их компании - оде­тых и раздетых - всю свою жизнь?»